Колотун-Бабай (v_murza) wrote,
Колотун-Бабай
v_murza

This journal has been placed in memorial status. New entries cannot be posted to it.

Categories:

Красный крематорий и красная Жизель

ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССКАЗА О ДОМЕ ЕЛИСЕЕВЫХ


А как неумолим твой легкий шаг,
О, кавалер умученных Жизелей!
Остановился у портьер... стоишь...
Трещит камин, затопленный весною.
Дыханье с той и с этой стороны
Непримиримо сталкивают искры...
(© М.К.)

В Большом музыкальном зале дома Елисеевых очень необычный живописный плафон (фото выше). В их бытность здесь проходили самые пышные приемы, концерты, балы, музыкальные вечера. Во времена ДИСКа (Дом Искусств) тут читали свои стихи Александр Блок, Николай Гумилев, Осип Мандельштам, Владимир Маяковский. Зал сохранил уникальные интерьеры необарокко: наборный паркет из зеленого дуба (такого нет даже в Эрмитаже), хрустальные торшеры французской мануфактуры «Баккара», лепку, резьбу на камине, бронзовые бра — канделябры. На маленьких торцевых плафонах резвятся и играют на музыкальных инструментах пухлые ангелочки-путти.

А на центральном потолочном плафоне изображено нечто инфернальное.


Этот плафон был написан в 1926 г. известным петербургским художником В.М. Измаиловичем (1872-1959).
Дом Искусств «как всякое общежитие, не чужд был сенсаций и дел, склок и сплетен, но жизнь, в общем, была достойная, внутреннее благородная, проникнутая подлинным духом творчества и труда. Потому-то и стекались к нему люди со всего Петербурга – подышать его воздухом и просто уютом, которого лишены были многие. По вечерам зажигались многочисленные огни в его окнах – некоторые были видны с Фонтанки – и весь он казался кораблем, идущим сквозь мрак, метель и ненастье. За это Зиновьев его и разогнал осенью 1922 года» (В. Ходасевич).
После этого в доме на Мойке разместились «Клуб деловых работников социалистической промышленности» и Школа марксизма-ленинизма. Для этих учреждений вид парящих на потолке аллегорий плодородия и прочих голых тёток был невыносим.

Всю центральную часть плафона занимает огромный столб пламени и дыма. Слева внизу хтонического вида пролетарии, справа — радостные колхозники, где-то еще ниже едва заметна старая русская деревня. Вверху из клубов дыма появляются очертания людей, в итоге материализующиеся и образующие несметную толпу у мавзолея (еще деревянного). В воздухе образуют клин то ли самолеты, то ли птеродактили.

Плафон называется «Новый социалистический быт», но считать его образцом соцреализма будет большой ошибкой. Владислав Матвеевич Измаилович был художник весьма непростой, посмотрите на его портрет Лукича с секретом. Сюжет плафона содержит просто босховские аллегории.

Да и рождаются они не на пустом месте. Это облако дыма и пламени напомнило мне историю создания первого в Петрограде (и в РСФСР) крематория. Его творцом был Борис Каплун (1894-1937), управделами Петроградского Совета, супруг балерины Ольги Спесивцевой, племянник Урицкого и друг Зиновьева. Без упоминания этой яркой личности картина революционного Петрограда представляется тусклой и неполной.

КРАСНЫЙ ДЕКАДЕНТ

Источник фото

Его негласно именовали «петроградским губернатором». Он причислял себя к богеме, добывал пайки обитателям ДИСКа, помог Блоку отстоять от уплотнения квартиру на Офицерской ул., благодаря его протекции не был закрыт Мариинский театр — за это партиец получил от дирекции право на личную ложу.

Корней Чуковский в своих дневниках писал:
«Источники пропитания у меня такие: Каплун, Пучков, Горохр и т. д. Начну с Каплуна. Это приятный — с деликатными манерами — тихим голосом, ленивыми жестами — молодой сановник. Склонен к полноте, к брюшку, к хорошей барской жизни. Обитает в покоях министра Сазонова. У него имеется сытый породистый пес, который ступает по коврам походкой своего хозяина. Со мной Каплун говорит милостиво, благоволительно. У его дверей сидит барышня — секретарша, типичная комиссариатская тварь: тупая, самомнительная, но под стать принципалу: с тем же тяготением к барству, шику, high life'y.
Ногти у нее лощеные, на столе цветы, шубка с мягким ласковым большим воротником, и говорит она так:
— Представьте, какой ужас,— моя портниха...
Словом, еще два года — и эти пролетарии сами попросят — ресторанов, кокоток, поваров, Монте-Карло, биржу и пр. и пр. и пр. Каплун предложил мне заведовать просветительным отделом — Театра Городской Охраны (Горохр)».


Служебный кабинет Каплуна находился совсем неподалеку от дома Елисеевых — на площади Урицкого, бывшей Дворцовой. Обитатели ДИСКа были его частыми гостями. Описание обстановки сохранил в своих воспоминаниях художник и литератор Юрий Анненков (1889-1974), член Совета Дома искусств.

Ю.П. Анненков. Автопортрет. 1917. Акварель, цветная тушь

«Я не забуду тот морозный день или, вернее, те морозные сумерки 1919 года: было около семи часов вечера. Мы сидели в обширном кабинете Каплуна, в доме бывшего Главного штаба, на площади Зимнего дворца (в будущем — площади Урицкого).
Комната была загромождена всякого рода замочными отмычками, отвертками, ножами, кинжалами, револьверами и иными таинственными орудиями грабежей, взломов и убийств, предметами, которые Каплун старательно собирал для будущего петербургского «музея преступности». В одном углу были сложены винтовки и даже пулемет.<...>
За бутылкой вина, извлеченной из погреба какого-то исчезнувшего крупного буржуя, Гумилев, Каплун и я мирно беседовали об Уитмене, о Киплинге, об Эдгаре По».


Захаживали резиденты ДИСКа в этот кабинет и в других целях.
«...В том же году в Доме искусств на Мойке, поздним вечером, Гумилев, говоря о "тяжелой бессмыслице революции", предложил мне "уйти в мир сновидений".
— У нашего Бориса (Б. Каплуна), — сказал Гумилев, — имеется банка с эфиром, конфискованная у какого-то чернобиржевика. Пойдем подышать с нами?
Я был удивлен, но не отказался. От Мойки до площади Зимнего дворца было пять минут ходьбы. Мы поднялись в квартиру Каплуна, где встретили также очень миловидную девушку, имя которой я запамятовал. Гумилев рассказал Каплуну о цели нашего позднего прихода. Каплун улыбнулся.
— А почему бы и нет? Понюхаем!
Девушка тоже согласилась.
Каплун принес из другой комнаты четыре маленьких флакончика, наполненных эфиром. Девушка села в вольтеровское кресло, Гумилев прилег на турецкую оттоманку; Каплун — в кресло около письменного стола; я сел на диван чиппендейлевского стиля: мебель в кабинете председателя Петросовета была довольно сборная. Все поднесли флакончик к носу. Я — тоже, но "уход в сновидения" меня не привлекал: мне хотелось только увидеть, как это произойдет с другими, и я держал флакончик так же, как другие, но твердо заткнув горлышко пальцем.

Раньше всех и не сказав ни слова уснула девушка, уронив флакон на пол. Каплун, еще почти вполне трезвый, и я уложили девушку на диван.
Гумилев не двигался. Каплун закрыл свой флакончик, сказал, что хочет "заснуть нормальным образом", и, пристально взглянув на Гумилева, пожал мне руку и вышел из кабинета, сказав, что мы можем остаться в нем до утра.
Гумилев лежал с закрытыми глазами, но через несколько минут прошептал, иронически улыбаясь:
— Начинаю грезить… вдыхаю эфир…
Вскоре он действительно стал впадать в бред и произносить какие-то непонятные слова или, вернее, сочетания букв. Мне стало не по себе, и, не тревожа Гумилева, я спустился по лестнице и вышел на площадь, тем более что кабинет Каплуна начал уже заполняться эфирным запахом».

«В качестве влиятельного партийца Каплун сделал много страшных вещей, но много и очень добрых (я стараюсь быть объективным),
— писал позже Анненков. Однако, несмотря на это, спасти Гумилева ему не удалось».

КРАСНЫЙ КРЕМАТОРИЙ
В журнале «Пламя» от 13 июля 1919 г. Борис Каплун написал статью «Сожигание человеческих трупов». В ней он доказывал, что именно кремация — подлинно революционный способ похорон, который должен стать противовесом отжившему свое церковному погребению в земле.
Анненков вспоминал: «Чрезвычайное увеличение смертности петербургских граждан благодаря голоду, всякого рода эпидемиям и отсутствию лекарственных средств, а также недостаточное количество гробов, выдаваемых тогда напрокат похоронным отделом Петросовета, навело Каплуна на мысль построить первый в России крематорий. Это показалось ему чрезвычайно своевременным и прогрессивным. Каплун даже попросил меня нарисовать обложку для "рекламной брошюры", что я и сделал. В этом веселом "проспекте" приводились временные правила о порядке сожжения трупов в "Петроградском городском крематориуме" и торжественно объявлялось, что сожженным имеет право быть каждый умерший гражданин».
Анненков нарисовал эмблему крематория – сидящий на дымящемся черепе ворон. Говорят, что она сохранилась в архивах, но найти ее мне не удалось.

Комиссару удалось пробить свою идею. 19 февраля 1919 г. была создана «Постоянная комиссия по постройке Первого государственного крематория и морга в Петрограде» под председательством Каплуна, а в конце марта власти объявили архитектурный конкурс на право построить погребальный дворец нового типа в Митрополичьем саду Александро-Невской лавры. Это один из конкурсных проектов.


Митрополит Вениамин (1873-1922) обратился к Г.Е. Зиновьеву с просьбой не осквернять земли возле храма. Однако на территорию Лавры уже начали свозить строительный материал. К осени 1919 г. дело дошло до начала рытья котлованов. Но вскоре началось наступление белой армии Юденича, и все работы были прекращены.

Весной 1920 г. деятельность комиссии опять активизировалась. К тому моменту в Лавре на предполагаемой территории разбили монастырский огород, бывший в голодное время одним из основных источников продовольствия. В конце концов митрополиту Вениамину удалось отстоять не только огород, но и всю Лавру от кощунственного строительства. Работы были перенесены на Васильевский остров (впрочем, от идеи вернуться в Лавру для воплощения грандиозного замысла власти не отказались).

Крематорий в итоге был открыт в котельном помещении бывших бань на 14-я линии, д. 97, угол Камской улицы. Основу его составляла регенеративная кремационная печь «Металлург» конструкции профессора Горного института В.Н. Липина.
Сохранился акт о первой в истории советской России кремации, подписанный председателем Постоянной комиссии управляющим делами Петрогубисполкома Б.Г. Каплуном и другими лицами, присутствовавшими при этом мероприятии. В акте, в частности, записано:
«14 декабря 1920 г. мы, нижеподписавшиеся, произвели первое опытное сожжение трупа красноармейца Малышева, 19 лет, в кремационной печи в здании 1-го Государственного Крематория — В. О., 14 линия, д. 95/97. Тело задвинуто в печь в 0 час. 30 мин., причём температура печи в этот момент равнялась в среднем 800 Ц при действии левого регенератора. Гроб вспыхнул в момент задвигания его в камеру сожжения и развалился через 4 минуты после введения его туда…».

Первый российский крематорий просуществовал недолго. Сооруженная в авральном порядке печь для сжигания трупов оказалась неудачно сконструированной, неэффективной и довольно быстро вышла из строя. Комиссия Каплуна просуществовала до начала 1923 г., безуспешно пытаясь исправить ситуацию. Позже здание крематория использовалось в качестве прачечной.

КРАЕВЕДЧЕСКИЙ ЭКСКУРС
Автор этих строк задал себе вопрос: как вообще можно построить крематорий с трубой во дворе-колодце петербургского жилого дома? Поиски не обещали быть простыми, по официальным данным здание крематория-прачечной по указанному выше адресу было снесено еще в 1989 г.
Но неужели не осталось никаких следов? Давайте, выедем на место и посмотрим своими глазами.

Так сегодня выглядит дом № 97 по 14-й Линии В.О. со стороны Камской ул.


Его корпус со входом во двор (смежный с № 95), несмотря на обшарпанный фасад, обладает весьма светлой аурой.

Этот дом весьма сложно организован, в нем несколько жилых корпусов разных времен постройки и внутренних дворов. На снимке ниже 1-й и 2-й дворы, соответственно. Из последнего можно пройти в соседний д. № 95.

Есть здесь и «секретный» пятиугольный двор-колодец, о котором знают даже не все аборигены. Открытого доступа в него нет.




Ни в одном из этих дворов разместить интересующий нас объект невозможно.
Через 2-й проходной двор можно выйти в крохотный скверик соседнего двора д. № 4 по ул. Камской. Здесь любят собираться местные алкаши.


Сам дом № 4 — весьма симпатичный новодел (сдан в 2004 г.).


Сохранился снимок 1950-х гг. с близкого ракурса. Вот он.

Вдали виден корпус нашего д. № 97, слева дом еще по 13-й Линии, на месте новодела — сараи и постройка бывшего тира. Ничего похожего на прачечную-крематорий нет. Кажется, наши поиски зашли в тупик.

Осталось заглянуть в глубину двора на Камской, 4 (за скверик с алкоголиками). Там находится 2-этажный флигель, в коем разместилась какая-то контора.


И наконец, справа за этим флигелем и гаражами, в глубине — остатки срезанной трубы. Похоже, ЭТО ОНО!


Справа внизу лаз, уходящий вглубь кирпичной стены. Экстремалы, в принципе, могут туда забраться или залезть внутрь трубы, через которую отправилось в мир иной несколько сотен жителей революционного Петрограда. Автору подобные подвиги уже не по плечу.

Любители острых ощущений, как будет видно из следующего раздела, существовали и в революционные 1920-е годы. ВПЕЧАТЛИТЕЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ И ДЕТЕЙ ПРОШУ СЛЕДУЮЩИЙ РАЗДЕЛ НЕ ЧИТАТЬ!

КРАСНАЯ ЖИЗЕЛЬ
Вернемся к дневникам Чуковского.
3 января 1921 г. «Вчера черт меня дернул к Белицким. Там я познакомился с черноволосой и тощей Спесивцевой, балериной — нынешней женой Каплуна. Был Борис Каплун — в желтых сапогах,— очень милый. Он бренчал на пьянино, скучал и жаждал развлечений.— Не поехать ли в крематорий? — сказал он, как прежде говорили: «Не поехать ли к «Кюба» или в «Виллу Родэ»? — А покойники есть? — спросил кто-то.— Сейчас узнаю.— Созвонились с крематорием, и оказалось, что, на наше счастье, есть девять покойников.— Едем! — крикнул Каплун. Поехал один я да Спесивцева, остальные отказались.

Ольга Спесивцева Источник фото

Правил Борис Каплун. Через 20 минут мы были в бывших банях, преобразованных по мановению Каплуна в крематорий. Опять архитектор, взятый из арестантских рот, задавивший какого-то старика и воздвигший для Каплуна крематорий, почтительно показывает здание; здание недоделанное, но претензии видны колоссальные. Нужно оголтелое здание преобразовать в изящное и грациозное. Баня кое-где облицована мрамором, но тем убийственнее торчат кирпичи. Для того чтобы сделать потолки сводчатыми, устроены арки — из... из... дерева, которое затянуто лучиной. <...>
В печи отверстие, затянутое слюдой,— там видно беловатое пламя — вернее, пары — напускаемого в печь газа. Мы смеемся, никакого пиетета. Торжественности ни малейшей. Все голо и откровенно. Ни религия, ни поэзия, ни даже простая учтивость не скрашивает места сожжения. Революция отняла прежние обряды и декорумы и не дала своих. Все в шапках, курят, говорят о трупах, как о псах. Я пошел со Спесивцевой в мертвецкую. Мы открыли один гроб (всех гробов было 9). Там лежал — пятками к нам — какой-то оранжевого цвета мужчина, совершенно голый, без малейшей тряпочки, только на ноге его белела записка «Попов, умер тогда-то».
— Странно, что записка! — говорил впоследствии Каплун.— Обыкновенно делают проще: плюнут на пятку и пишут чернильным карандашом фамилию.

В самом деле: что за церемонии! У меня все время было чувство, что церемоний вообще никаких не осталось, все начистоту, откровенно. Кому какое дело, как зовут ту ненужную падаль, которую сейчас сунут в печь. Сгорела бы поскорее — вот и все. Но падаль, как назло, не горела. Печь была советская, инженеры были советские, покойники были советские — все в разладе, кое-как, еле-еле. Печь была холодная, комиссар торопился уехать.— Скоро ли? Поскорее, пожалуйста.— Еще 20 минут! — повторял каждый час комиссар. Печь остыла совсем. <...> Но для развлечения гроб приволокли раньше времени. В гробу лежал коричневый, как индус, хорошенький юноша красноармеец, с обнаженными зубами, как будто смеющийся, с распоротым животом, по фамилии Грачев. <...> Наконец, молодой строитель печи крикнул: — Накладывай!— похоронщики в белых балахонах схватились за огромные железные щипцы, висящие с потолка на цепи, и, неуклюже ворочая ими и чуть не съездив по физиономиям всех присутствующих, возложили на них вихлящийся гроб и сунули в печь, разобрав предварительно кирпичи у заслонки.

Смеющийся Грачев очутился в огне. Сквозь отверстие было видно, как горит его гроб — медленно (печь совсем холодная), как весело и гостеприимно встретило его пламя. Пустили газу — и дело пошло еще веселее. Комиссар был вполне доволен: особенно понравилось всем, что из гроба вдруг высунулась рука мертвеца и поднялась вверх — «Рука! рука! смотрите, рука!» — потом сжигаемый весь почернел, из индуса сделался негром, и из его глаз поднялись хорошенькие голубые огоньки. «Горит мозг!» — сказал архитектор. Рабочие толпились вокруг. Мы пo-очереди заглядывали в щелочку и с аппетитом говорили друг другу: «раскололся череп», «загорелись легкие», вежливо уступая дамам первое место.

Гуляя по окрестным комнатам, я со Спесивцевой незадолго до того нашел в углу... свалку человеческих костей. Такими костями набито несколько запасных гробов, но гробов недостаточно, и кости валяются вокруг. <...> кругом говорили о том, что урн еще нету, а есть ящики, сделанные из листового железа («из старых вывесок»), и что жаль закапывать эти урны. «Все равно весь прах не помещается». «Летом мы устроим удобрение!» — потирал инженер руки...».


Б. Каплун и О. Спесивцева. Петроград. 1921 г. Источник фото

Ольга Спесивцева (1895-1991) — гениальная русская балерина. Легендарная премьера «Жизели» 30 марта 1919 г. потрясла всех до такой степени, что люди в партере массово плакали — такого «Мариинка» еще не видела. В финальной сцене сумасшествия Жизель-Спесивцева, как вспоминал композитор Богданов-Березовский, «медленно восставала из могилы, застенчиво приближалась к повелительнице виллис и, оживая, чертила круги на одной ноге по планшету сцены, другой ногой простираясь в летучем арабеске, это казалось сновидением, чем-то по силе выразительности лежащим за пределами возможного».
Стоявшая за кулисами Ваганова рыдала и истово крестилась.
Ольга, казалось, не слышала чуть не обрушивших театр аплодисментов и бешеных выкриков браво. За кулисами она бессильно упала на руки Вагановой. Ее с трудом привели в чувство, и она через силу сумела выйти на поклоны

Ольга Спесивцева пробыла женой Бориса Каплуна недолго. Он оказал ей большую услугу, выдав бумаги на выезд за границу. Осенью 1924 г. она отбыла в Париж, где вскоре стала первой балериной, «звездой» в театре парижской Оперы.


Спесивцева провела 20 лет жизни (с 1943 до 1963) в психиатрической лечебнице, но выздоровела и скончалась в Нью-Йорке в возрасте 96 лет.
Борис Каплун был расстрелян 28 ноября 1937 г. на полигоне «Коммунарка».
История их любви стала сюжетом балета Б.Я.Эйфмана «Красная Жизель».

Смотрим и наслаждаемся pas de deux Ballerina and Chekist. Справедливости ради надо отметить, что чекистом Борис Каплун никогда не был.


Основные источники:
Чуковский Корней - Дневник (1901-1929). В электронном виде доступен ЗДЕСЬ..
Анненков Юрий Павлович - Дневник моих встреч. В электронном виде доступен ЗДЕСЬ..
Как в бывшем детском приюте в Петербурге появился первый в России крематорий. История дома на Васильевском острове. Автор Алексей Шишкин.

В тексте использованы рисунки Ю.П. Анненкова, взятые из сети.
Авторские фото октябрь-ноябрь 2018 г.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 47 comments