Колотун-Бабай (v_murza) wrote,
Колотун-Бабай
v_murza

Categories:

Точит сизую ки́новарь осень На родной беломорский простор

80-ЛЕТ НАЗАД БЫЛ КАЗНЕН РУССКИЙ ПОЭТ НИКОЛАЙ КЛЮЕВ


«Таинственный, лесной Клюев»,— так отзывалась о нем Анна Ахматова. Звали его еще «Оло́нецкий старец», хотя прожил он на этом свете 53 года. Николай Алексеевич Клюев (1884-1937) считается представителям «новокрестьянского» направления в поэзии Серебряного века. А вот как писал об этом «крестьянине» Георгий Иванов («Петербургские зимы»):

«-- Ну, Николай Алексеевич, как устроились вы в Петербурге?
-- Слава тебе Господи, не оставляет Заступница нас, грешных. Сыскал клетушку, --много ли нам надо Заходи, сынок, осчастливь. На Морской за углом живу.
Я как-то зашел к Клюеву. Клетушка оказалась номером Отель де Франс, с цельным ковром и широкой турецкой тахтой. Клюев сидел на тахте; при воротничке и галстуке, и читал Гейне в подлиннике.
-- Маракую малость по-бусурманскому, -- заметил он мой удивленный взгляд. -- Маракую малость. Только не лежит душа. Наши соловьи голосистей, ох, голосистей...
-- Да что ж это я, -- взволновался он, -- дорогого гостя как принимаю. Садись, сынок, садись, голубь. Чем угощать прикажешь? Чаю не пью, табаку не курю, пряника медового не припас. А то -- он подмигнул -- если не торопишься, может, пополудничаем вместе. Есть тут один трактирчик. Хозяин хороший человек, хоть и француз. Тут, за углом. Альбертом зовут.
Я не торопился. -- Ну, вот и ладно, ну, вот и чудесно – сейчас обряжусь...
-- Зачем же вам переодеваться?
-- Что ты, что ты -- разве можно? Собаки засмеют. Обожди минутку -- я духом. Из-за ширмы он вышел в поддевке, смазных сапогах и малиновой рубашке:
-- Ну, вот -- так-то лучше!
-- Да ведь в ресторан в таком виде как раз не пустят.
-- В общую и не просимся. Куда нам, мужичкам, промеж господ? Знай, сверчок, свой шесток. А мы не в общем, мы в клетушку-комнатушку, отдельный то есть. Туда и нам можно...»
.

Санкт-Петербург, «Отель де Франс», ул. Б. Морская, 6. Фото 1907 г.

Кто же он такой, Николай Клюев?

Оттого в глазах моих просинь,
Что я сын Великих озер.
Точит сизую ки́новарь осень
На родной беломорский простор.

На закате плещут тюлени,
Загляделся в озеро чум…
Златороги мои олени,
Табуны напевов и дум.

Потянуло душой, как гуся,
В голубой, полуденный край,
Там Микола и Светлый Исусе
Уготовят пшеничный рай!


«Исусе»,— так пишут староверы, это из старинного «Спора о Пилатовой титле».

СКИТОВ И КЕЛИЙ САМОЦВЕТ
Николай Клюев родился 10 (22) октября 1884 г. в Коштугской волости Оло́нецкой губерниии и по матери принадлежал к древнему старообрядческому роду, восходящему к протопопу Авва́куму. В доме Клюевых было немало старопечатных и рукописных книг, в горницах висели иконы дониконовского письма. Мать Парасковия Димитриевна, молитвенница и сказительница, обучила сына семилетком грамоте по книге, «глаголемой Часослов лицевой» и передала ему сокровенные предания, о чем он расскажет в своей последней поэме «Песнь о Великой Матери»:

Двенадцать снов царя Мамера
И Соломонова пещера,
Аврора, книга Маргарит
Златая Чепь и Веры Щит,
Четвертый список белозерский,
Иосиф Флавий – муж еврейский,
Зерцало, Русский виноград –
Сиречь Прохладный вертоград,
С Воронограем Список Вед,
Из Лхасы Шёлковую книгу,
И Гороскоп – Будды веригу
Я прочитал в пятнадцать лет –
Скитов и келий самоцвет.


«С первым пушком на губе, с первым стыдливым румянцем и по особым приметам благодати на теле моем был я благословлен родителью моей идти в Соловки, в послушание к старцу и строителю Феодору, у которого и прошел верижное правило»,— напишет Клюев в автобиографических заметках [1]. Тяжкого поста и вериг Николай не выдержал, убежал и очутился в Самарской губернии у «Белых голубей» (скопцов). Его готовили к принятию «великой печати»… но он, узнав, что это означает, побежал куда глаза глядят.
Побывал на Кавказе, сошелся с персидскими суфиями. Был арестован, по дороге в тюрьму «угостил конвойных табаком с индийским коноплем, и когда они забесновались, бежал от них и благополучно добрался до Кутаиси, где жил некоторое время у турецких братьев-христиан».

Участвовал в революционных событиях 1905–1907 гг., арестовывался за агитацию крестьян и сидел в тюрьме. Много путешествовал по России, встречался в Ясной Поляне со Львом Толстым и в Петербурге с Григорием Распутиным. «Смотрел я на него сбоку, бурые жилки под кожей, трещинка поперек нижней губы, и зрачки в масло окунуты. Под рубахой из крученой китайской фанзы белая тонкая одета и запястки перчаточными пуговками застегнуты; штаны не просижены. И дух от него кумачовый…». Читал вместе с Есениным стихи в Царском Селе Императрице и ее старшим дочерям.

Революцию встретил с восторгом, как наступление Царства Божьего. Писал стихи о Ленине, в 1918 г. вступил в РКП(б). Но вскоре убедился, что ни воли, ни земли крестьяне не получили. Из партии был исключен «за религиозные взгляды». После нескольких лет голодных странствий появился в Петрограде и поселился во флигеле бывшего особняка княгини В.Ф. Гагариной (Б. Морская, 45 кв.7).

Вход во двор и дворовый флигель дома В.Ф. Гагариной. Здесь Николай Клюев прожил с 1923 по 1932 гг. На заднем плане 2-го снимка чудовищный стеклянный новодел

После убийства Есенина в «Англетере» Николай Клюев написал «Плач о Есенине», который сразу изъяли из продажи. Потом был цикл стихов «Разруха» с хрестоматийными строками о Беломорканале:

То Беломорский смерть-канал,
Его Акимушка копал,
С Ветлуги Пров да тетка Фекла.
Великороссия промокла
Под красным ливнем до костей
И слезы скрыла от людей,
От глаз чужих в глухие топи…


К травле стихотворца подключилась «тяжелая артиллерия». Сам тов. Троцкий разродился разгромной статьей, обозвав Клюева «кулацким поэтом». По доносу Ягоде главреда «Известий» тов. Гронского (называвшего поэта «юродивым») его арестовывают в 1934 г. и ссылают в Сибирь.


Долго быть ссыльным ему не пришлось. Через 3 года в Томске Николая Клюева, почти полностью парализованного, арестовывает НКВД. В справке о расстреле указано, что приговор «тройки» приведен в исполнение 23-25 октября 1937 г.
Это не означает, что его убивали 3 дня. У большинства казненных в Томске в августе-октябре 1937 г. «размытые» даты. Тогда не было света, и тюрьма освещалась фонарями «летучая мышь». У НКВДшников не было желания еженощно заполнять бумаги, кого именно и когда выводили на расстрел [4].

Я надену черную рубаху
И вослед за мутным фонарем
По камням двора пойду на плаху
С молчаливо-ласковым лицом…,


— так напророчил себе Клюев в одном из ранних стихов.
Вот и поминаем мы Николая Алексеевича в августе.
«Работали на расстрелах тупые, очень хорошо оплачиваемые люди, которых хорошо кормили и поили. Построенным у края ямы приказывают повернуться лицом к ней. Как только это исполнено, энкавэдэшники разом стреляют им в затылки из больших револьверов.
По инструкции стрелять надлежало только в затылок. Нарушить ее было нельзя. Но как казнили парализованного Клюева? Поставили, позволив опираться на палку? Посадили спиной к палачам?!»
[4].
Вряд ли можно представить все то, о чем думал поэт в последние дни и часы. «Здесь место вечного покоя отмечают по-остяцки – колом,— строки письма Клюева из ссылки —Вот такой кол, – думал я, – вобьют и в мою могилу случайные холодные руки. Ведь братья-писатели слишком заняты собой и своей славой, чтобы удосужиться поставить на моей могиле голубец, которым я давно себя утешал и многим говорил о том, чтобы надо мной поставили голубец».
Голубец – старообрядческое надгробие, столбик с крестом и резной иконкой.
Клюева реабилитировали в 1960-м, за границей переиздали в 1969-м, у нас в 1977-м. Первая книга о нём вышла в 1990 г.

КЛЮЕВ И КОТЭ
Николай Клюев по словам литературоведа С.В. Поляковой, посвятившей данному вопросу этюд «Кот символический и кот реальный в поэзии и прозе Клюева» [2], был «Katzenmensch»– человек, любящий котэ и вызывающий у них особое отношение к себе. Вот фрагмент из мемуаров литературоведа В.А. Мануйлова, который проливает свет на вопрос, кем же все-таки был поэт на самом деле (источник цитаты [3]):
«Как жаль, что я не записал обстоятельных рассказов Клюева о старой русской архитектуре! Много из того, что он рассказывал, мне так и не удалось найти впоследствии ни в одной специальной работе. Так, например, он говорил, что в каждой церквушке через луковку купола непременно выводилось «древо жизни»: из верхней части рубился осьмиконечный крест, а из очищенных корней изготовлялась большая люстра, к которой прикреплялись деревянные же подсвечники. Вдохновенно рассказывал он о символике древнерусских строений, о структуре и соотношении этих частей, о расположении настенной живописи по библейским и евангельским сюжетам, о тайном смысле, вложенном в ярусы и сферы.
Вдруг, прервав рассказ, как бы прислушавшись к какому-то внешнему шуму, Клюев обратился ко мне, по-северному окая:
– Поди, миленький, отвори двери, они пришли.
– Кто они?
– Коты. На черной лестнице. Со двора.
Действительно, когда я открыл дверь на черную лестницу, я увидел на площадке пять-шесть котов, которые сразу кинулись по коридору ко мне в комнату. Они окружили Клюева, ластились к нему и, возбужденные, катались около него по полу. Это была какая-то кошачья оргия. Клюев время от времени притрагивался то к одному, то к другому, и прикосновения его производили почти колдовское действие. Животные испытывали величайшее наслаждение, мурлыкали и благодарно лизали ему руки.
– Ну, пошли вон! Поигрались и будет! – сказал Клюев и отправился на кухню. Коты последовали за ним. Я открыл дверь, и неожиданные гости с явной неохотой вышли на лестничную площадку. Клюев вымыл руки и вернулся на свое место к столу».


ПОДБОРКА СТИХОВ ПОЭТА
Привожу маленькую подборку стихов Николая Клюева. В ее начале и конце мною любимые фрагменты из «Песни о Великой Матери».

У горенки есть много тайн,
В ней свет и сумрак не случаен,
И на лежанке кот трехмастный
До марта с осени ненастной
Прядет просонки неспроста.
Над дверью медного креста
Неопалимое сиянье, -
При выходе ему метанье,
Входящему - в углу заря
Финифти, черни, янтаря,
И очи глубже океана,
Где млечный кит, шатры Харрана,
И ангелы, как чаек стадо,
Завороженное лампадой -
Гнездом из нитей серебра,
Сквозистей га́гачья пера.
Она устюжского сканья,
Искусной грани и бранья,
Ушки́ – на лозах алконосты,
Цепочки – скреп и звеньев до ста,
А скал серебряник Гервасий
И сказкой келейку украсил,
Когда лампаду возжигали
На Утоли Моя Печали,
На Стратилата и на пост,
Казалось, измарагдный мост
Струился к благостному раю,
И серафимов павью стаю,
Как с гор нежданный снегопад,
К нам высылает Стратилат!

                * * *
Звук ангелу собрат, бесплотному лучу,
И недруг топору, потемкам и сычу.
В предсмертном «ы-ы-ы!..» таится полузвук –
Он каплей и цветком уловится, как стук, –
Сорвется капля вниз и вострепещет цвет,
Но трепет не глагол, и в срыве звука нет.

Потемки с топором и правнук ночи, сыч,
В обители лесов подымут хищный клич,
Древесной крови дух дойдет до Божьих звезд,
И сирины в раю слетят с алмазных гнезд;
Но крик железа глух и тяжек, как валун,
Ему не свить гнезда в блаженной роще струн.

Над зыбкой, при свече, старуха запоет:
Дитя, как злак росу, впивает певчий мед,
Но древний рыбарь-сон, чтоб лову не скудеть,
В затоне тишины созвучьям ставит сеть.

В бору, где каждый сук – моленная свеча,
Где хвойный херувим льет чашу из луча,
Чтоб приобщить того, кто голос уловил
Кормилицы мирской и пестуньи могил, –
Там отроку-цветку лобзание даря,
Я слышал, как заре откликнулась заря,
Как вспел петух громов и в вихре крыл возник
Подобно рою звезд, многоочитый лик...

Миг выткал пелену, видение темня,
Но некая свирель томит с тех пор меня;
Я видел звука лик и музыку постиг,
Даря уста цветку, без ваших ржавых книг!

                * * *
Стариком, в лохмотья одетым,
Притащусь к домовой ограде...
Я был когда-то поэтом,
Подайте на хлеб Христа ради!
Я скоротал все проселки,
Придорожные пни и камни!..
У горничной в плоёной наколке
Боязливо спрошу: «Куда мне?»
В углу шарахнутся трости
От моей обветренной палки,
И хихикнут на деда-гостя
С дорогой картины русалки.
За стеною Кто и Незнаю
Закинут невод в Чужое...
И вернусь я к нищему раю,
Где Бог и Древо печное.
Под смоковницей солодовой
Умолкну, как Русь, навеки...
В мое бездонное слово
Канут моря и реки.
Домовину оплачет баба,
Назовет кормильцем и ладой...
В листопад рябины и граба
Уныла дверь за оградой.
За дверью пустые сени,
Где бродит призрак костлявый,
Хозяин Сергей Есенин
Грустит под шарманку славы...

                * * *

Феодоровский собор -
Кувшинка со дна Светлояра,
Ярославны плакучий взор
В путивльские вьюги да хмары.
Какой метелицей ты
Занесен в чухонское поле?
В зыбных пасмах медузы - кресты
Средиземные теплят соли.
Что ни камень, то княжья гривна!.
3акомары, печурки, зубцы,
К вам порожей розовой сливной
Приплывали с нагорий ловцы.
Не однажды метали сети
В глубь мозаик, резьбы, янтаря
В девятьсот пятнадцатом лете,
Когда штопала саван заря.
Тощ улов. Космы тины да ила
В галилейских живых неводах,
Не тогда ли душа застыла
Гололедицей на полях?!
Только раз принесли мережи
Запеклый багровый ком.
С той поры полевые омежи
Дыбят желчь и траву костолом.
Я, прохожий, тельник на шее,
Светлоярной кувшинке молюсь:
Кличь кукушкой царя от Рассеи
В соловецкую белую Русь!
Иль навеки шальная рубаха
И цыганского плиса порты
Замели, как пургою, с размаха
Мономаховых грамот листы?!
Вон он, речки Смородины заводь.
Где с оглядкой, под крики сыча,
Взбаламутила стиркой кровавой
Черный омут жена палача!
Вот он, праведный Нил с Селигера,
Листопадный задумчивый граб.
Кондовая сибирская вера
С мановением благостных пап!
С ним тайга, подорожие ссылок,
Варгузи, пошевеливай вал,
Воровской поселили подпилок,
Как сверчка, в Александровский зал.
И сверчок по короткой минуте
Выпил время, как тени закат...
Я тебя содрогаюсь, Распутин, -
Домовому и облачку брат!
Не за истовый крест и лампадки,
Их узор и слезами не стерт,
Но за маску рысиной оглядки.
Где с дитятей голубится черт.
Но за лунную глубь Селигера,
Где утопленниц пряжа на дне.
Ты зеленых русалок пещера
В царской ночи. в царицыном сне!
Ярым воском расплавились души
От купальских малиновых трав,
Чтоб из гулких подземных конюшен
Прискакал краснозубый центавр.
Слишком тяжкая выпала ноша
За нечистым брести через гать,
Чтобы смог лебеденок Алеша
Бородатую адскую лошадь
Полудетской рукой обуздать!



Основные источники:
1. Николай Клюев. Автобиографические заметки.
2. С.В. Полякова. «Олейников и об Олейникове» и другие работы по русской литературе. СПб.: Инапресс, 1997 г.
3. М. Краснова.И НА ЛЕЖАНКЕ КОТ ТРЕХМАСТНЫЙ….
4. И.А. Афанасьев. «Не железом, а красотой купится русская радость».
Поэму «Песнь о Великой Матери» целиком читаем ЗДЕСЬ.
В заголовке поста — Худ. В.С. Щербаков. Поэт Николай Клюев. 1930 г.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 25 comments