Колотун-Бабай (v_murza) wrote,
Колотун-Бабай
v_murza

Category:

Еще раз про дуэль



ГУМИЛЁВ vs ВОЛОШИН: КАРТИНКА, КОТОРАЯ НЕ СКЛАДЫВАЕТСЯ
Укоренившееся заблуждение подобно мухе: ты сотни раз отгоняешь его, а оно вновь возвращается и мучает тебя все сильнее.
Леопольд Шефер

22 ноября 1909 г. в Санкт-Петербурге состоялась последняя в истории русской литературы дуэль. Стрелялись два поэта, как водится, из-за женщины.
Звали эту женщину Елизавета (родители называли ее Лилей), фамилия ее Дмитриева, и была она поэтессой, известной более под псевдонимом-мистификацией Черубина де Габриак. 12 апреля 2017 г. исполнится 130 лет со дня ее рождения.


О поединке этом написаны десятки статей и блогов, упоминается он и в толстых книгах. Казалось бы, тема дуэли раскрыта, но дотошного автора этих строк продолжает беспокоить ряд назойливых вопросов.

Экстракт содержимого 95% публикаций сводится к 3-4 тезисам. Яркий пример на ресурсе «МаксВолошин»:
«Гумилёв в 1909 г. в Коктебеле делал Лиле предложение. Потом выяснилось, что Гумилёв всем рассказывает о большом романе с Лилей, причем в очень грубых выражениях.
Жених Лили не мог за нее вступиться, поскольку отбывал воинскую повинность. Волошин, с разрешения жениха, сам вызвал Гумилёва на дуэль. В мастерской художника Головина при Мариинском театре, про стечении большого количества народа, Волошин подошел к Гумилёву и дал ему пощечину.
Они стрелялись возле Черной речки на пистолетах пушкинского времени…».


фото отсюда

В других источниках нет упоминания о женихе, зато есть любопытные подробности дуэли, вроде потерянной Волошиным галоши, после чего зубоскальная пресса прозвала его «Вакс Калошин». Иные авторы даже приводят оскорбительные слова, якобы принадлежавшие Гумилёву. Поскольку ссылки на первоисточник отсутствуют, цитировать этот вздор желания нет.

Вот и главная загвоздка: всё это совсем не похоже на Николая Гумилёва, рыцаря духа и человека чести, который и своим друзьям никогда не рассказывал о любовных похождениях. Никого не смущает то, что благородного защитника обиженных Макса Волошина после дуэли почти везде перестанут принимать. В начале 1910 г. он навсегда покинет Петербург и укроется в Коктебеле.

Вопрос возникает и по месту поединка. «В 1837 г. на Черной речке под Санкт-Петербургом состоялась роковая дуэль Пушкина с Дантесом. Спустя 72 года на том же месте Максимилиан Волошин и Николай Гумилёв стрелялись на пистолетах середины ХІХ в.» (источник цитаты).
Так уж прямо на том же месте? Не являемся ли мы с вами, граждане, свидетелями случая, так называемого массового гипноза?
Попытался я во всем этом разобраться, спешу поделиться результатами.

«НА ГОЛОМ ПОЛЕ, ГДЕ БЫЛИ СВАЛКИ, ЗАНЕСЕННЫЕ СНЕГОМ»
Крестовский остров, Новая Деревня и окрестности Черной речки были излюбленными местами питерских дуэлянтов.
Предполагаемое место последней дуэли Пушкина находится в 200 м. от левого берега Черной речки, справа от нынешнего Коломяжского пр. В 1937 г. к столетию гибели поэта здесь был установлен гранитный обелиск.


Ранее тут находился постамент с бюстом Пушкина работы неизвестного автора, простоявший до 1924 г.


Где состоялся поединок Гумилёва и Волошина? Явно не здесь. Точка слишком приметная, и её не упоминает ни один из очевидцев. Сама идея стреляться перед бюстом Пушкина отдает кощунством и пошлостью. Для гипотетической дуэли какого-нибудь нынешнего Малахова с Соловьевым это подходило бы, но не для поэтической элиты Серебряного века.

Точное место дуэли наших поэтов сегодня указать уже никто не сможет. Попытаемся выделить некую область на карте по воспоминаниям секундантов, которыми были:
- со стороны Волошина – кн. А.К. Шервашидзе (художник), гр. Алексей Толстой;
- со стороны Гумилёва – Е.А. Зноско-Боровский (шахматист), поэт М. Кузмин.
Для привязки к местности приложим карту Новой Деревни 1914 г., достаточно близкую к интересующему нас времени (бюст Пушкина помечен синим крестом).

Кузмин в своём дневнике за 21.11.1909 г. (день, предшествующий дуэли) записал:
«Зноско заехал рано. Макс все вилял, вёл себя очень подозрительно и противно. Заехали завтракать к Альберту, потом в “Аполлон”, заказывали таксо-мотор. Отправились за Старую Деревню с приключениями. В “Аполлоне” был уже граф. С Шервашидзе вчетвером обедали и вырабатывали условия. Долго спорили. Я с князем отправился к Борису Суворину добывать пистолеты…».

А это описание самой дуэли (22.11.1909 г.):
«Было тесно, болтали весело и просто. Наконец чуть не наскочили на первый автомобиль, застрявший в снегу. Не дойдя до выбранного места, расположились на болоте, проваливаясь в воду выше колен. Граф [А. Толстой] распоряжался на славу, противники стали живописно с длинными пистолетами в вытянутых руках. Когда грянул выстрел, они стояли целы: у Макса - осечка. Ещё выстрел, ещё осечка. Дуэль прекратили. Покатили назад. Бежа с револьверным ящиком, я упал и отшиб себе грудь. Застряли в сугробе. Кажется, записали наш номер. Назад ехали веселее, потом Коля загрустил о безрезультатности дуэли. Дома не спали, волнуясь. Беседовали».

Наиболее подробное описание принадлежит гр. А. Толстому:
«На рассвете третьего дня наш автомобиль выехал за город по направлению к Новой Деревне. Дул мокрый морской ветер, и вдоль дороги свистели и мотались голые вербы. За городом мы нагнали автомобиль противников, застрявший в снегу. Мы позвали дворников с лопатами, и все, общими усилиями, выставили машину из сугроба. Гумилёв, спокойный и серьезный, заложив руки в карманы, следил за нашей работой, стоя в стороне.
Выехав за город, мы оставили на дороге автомобили и пошли на голое поле, где были свалки, занесённые снегом. Противники стояли поодаль, мы совещались, меня выбрали распорядителем дуэли. Когда я стал отсчитывать шаги, Гумилёв, внимательно следивший за мной, просил мне передать, что я шагаю слишком широко. Я снова отмерил пятнадцать шагов, просил противников встать на места и начал заряжать пистолеты. <…> Гумилёву я понёс пистолет первому. Он стоял на кочке, длинным, черным силуэтом различимый в мгле рассвета. На нём был цилиндр и сюртук, шубу он сбросил на снег. Подбегая к нему, я провалился по пояс в яму с талой водой. Он спокойно выжидал, когда я выберусь, взял пистолет, и тогда только я заметил, что он не отрываясь, с ледяной ненавистью глядит на В[олошина], стоявшего, расставив ноги, без шапки.
Передав второй пистолет В[олошину], я, по правилам, в последний раз предложил мириться. Но Гумилёв перебил меня, сказав глухо и недовольно:
"Я приехал драться, а не мириться".
Тогда я просил приготовиться и начал громко считать:
"Раз, два..."
(Кузмин, не в силах стоять, сел в снег и заслонился цинковым хирургическим ящиком, чтобы не видеть ужасов.)
"Три!" -
крикнул я. У Гумилёва блеснул красноватый свет, и раздался выстрел. Прошло несколько секунд. Второго выстрела не последовало. Тогда Гумилёв крикнул с бешенством:
"Я требую, чтобы этот господин стрелял".
В[олошин] проговорил в волнении: "У меня была осечка".
"Пускай он стреляет во второй раз", - крикнул опять Гумилёв, - "Я требую этого..."
В[олошин] поднял пистолет, и я слышал, как щёлкнул курок, но выстрела не было. Я подбежал к нему, выдернул у него из дрожащей руки пистолет и, целя в снег, выстрелил. Гашеткой мне ободрало палец. Гумилёв продолжал неподвижно стоять:
"Я требую третьего выстрела", -
упрямо проговорил он. Мы начали совещаться и отказали. Гумилёв поднял шубу, перекинул её через руку и пошёл к автомобилям».


Князь Шервашидзе: «Рано утром выехали мы с Максом на такси – Толстой и я. Ехать нужно было в Новую деревню. <…>. Приехали на какую-то поляну в роще: полянка покрыта кочками, место болотистое».

Если отвлечься от подробностей дуэли и попытаться определить ее место, важным является следующее:
а) маршрут дуэлянтов проходил через Новую Деревню; б) дуэль состоялась за городом, но не далеко от жилых кварталов, так как дворники с лопатами помогли вызволить автомобили из сугробов; в) о Черной Речке и Пушкине никто даже не упоминает и г) стрелялись на болотистом поле, где были занесённые снегом свалки.

Улицу Ново-Деревенскую/Набережную, главную в здешних местах (см. карту), миновать никак невозможно. Оптимальный путь за город на таксомоторе – ехать по ней до Калиной канавы (загогулина с точкой на карте), затем направо по одной из параллельных улиц к Приморско-Сестрорецкой ж/д. ИМХО место, наиболее соответствующее описаниям, находится между Новой и Старой Деревней, в районе Торфяной дороги. Оно обведено синим овалом на карте. Кстати, пустыри, заболоченность и свалки там были даже в советское время.

Окрестности ипподрома и летного поля (севернее бюста А.С.) не лучший вариант для дуэлянтов, кои ищут места поглуше. Там за неделю до поединка состоялся первый в России полет авиатора Альбера Гюйо. К тому же М. Кузмин упоминал Старую Деревню, как место рекогносцировочной поездки, что уводит совсем в другую сторону. Варианты поездки за Старую Деревню в сторону Лахты и т.д. маловероятны из-за удаленности.
Всё вышесказанное, естественно, является только авторской оценкой. Буду признателен за любую информацию, уточняющую место дуэли.

ПОЩЕЧИНА
Перейдем к ссоре между двумя поэтами, ставшей поводом к дуэли. Дело происходило вечером 19 ноября 1909 г. в мастерской художника Головина в Мариинском театре, во время представления оперы Глюка «Орфей». Вот как ее описывают очевидцы.
Гр. А. Толстой:
«В Мариинском театре, наверху, в огромной, как площадь, мастерской Головина, в половине одиннадцатого, когда под колосниками, в черной пропасти сцены, раздавались звуки "Орфея", произошла тяжелая сцена в двух шагах от меня: поэт В[олошин], бросившись к Гумилёву, оскорбил его. К ним подбежали Анненский, Головин, В. Иванов. Но Гумилёв, прямой, весь напряженный, заложив руки за спину и стиснув их, уже овладел собою. Здесь же он вызвал В[олошина] на дуэль».

С.К. Маковский, редактор и основатель журнала «Аполлон»:
«…Головин собирался писать большой групповой портрет аполлоновцев: человек десять-двенадцать писателей и художников. Между ними, конечно, должны были фигурировать и Гумилёв с Волошиным. Головин еще только присматривался к нам и мысленно рассаживал группой за столом.<…>
Я прогуливался с Волошиным, Гумилёв шел впереди с кем-то из писателей. Волошин казался взволнованным, не разжимал рта и только посапывал. Вдруг, поравнявшись с Гумилёвым, не произнеся ни слова, он размахнулся и изо всей силы ударил его по лицу могучей своей дланью. Сразу побагровела правая щека Гумилёва, и глаз припух. Он бросился было на обидчика с кулаками. Но его оттащили – не допускать же рукопашной между хилым Николаем Степановичем и таким силачом, как Волошин! Да это и не могло быть ответом на тяжкое оскорбление.
Вызов на поединок произошел тут же.
<…>
"Вы недовольны мною?" - спросил Волошин, заметив, что меня покоробила грубая расправа его с человеком, который до того считался ему приятелем.
"Вы слишком великолепны физически, Максимилиан Александрович, чтобы наносить удары с такой силой. В этих случаях достаточно ведь символического жеста..."
Силач смутился, пробормотал сконфуженно: "Да, я не соразмерил"...».


Николай Гумилёв. Париж, 1906. Фото М. Волошина

А вот так красиво излагает эту сцену сам Волошин в мемуарах, написанных спустя десятилетия:
«Мы встретились с ним в мастерской Головина в Мариинском театре во время представления "Фауста". Головин в это время писал портреты поэтов, сотрудников "Аполлона". В этот вечер я позировал. В мастерской было много народу, и в том числе Гумилёв. Я решил дать ему пощечину по всем правилам дуэльного искусства, так, как Гумилёв, большой специалист, сам учил меня в предыдущем году; сильно, кратко и неожиданно.
В огромной мастерской на полу были разостланы декорации к "Орфею". Все были уже в сборе. Гумилёв стоял с Блоком на другом конце залы. Шаляпин внизу запел "Заклинание цветов". Я решил дать ему кончить. Когда он кончил, я подошел к Гумилёву, который разговаривал с Толстым, и дал ему пощечину. В первый момент я сам ужасно опешил, а когда опомнился, услышал голос Иннокентия Федоровича:
"Достоевский прав, звук пощечины, действительно, мокрый".
Гумилёв отшатнулся от меня и сказал:
"Ты мне за это ответишь".
(Мы с ним не были на "ты"). Мне хотелось сказать:
"Николай Степанович, это не брудершафт".
Но тут же сообразил, что это не вязалось с правилами дуэльного искусства, и у меня внезапно вырвался вопрос:
"Вы поняли?"
(То есть, поняли ли за что?)
Он ответил:
"Понял". <…>
На другой день рано утром мы стрелялись...».



Подробный разбор недостоверностей волошинской версии провел Виталий Киселев (Старый Ворчун) в очень интересной и не относящейся к 95% работе «Черубина де Габриак: другая сторона медали или, о чём не написал Макс Волошин» . Вкратце: оперу давали «Орфея», а не «Фауста», Анненский таких слов не произносил, Блок в тот вечер вообще отсутствовал, стрелялись соперники далеко не на следующий день. «Была мокрая, грязная весна»,-- напишет Волошин о времени дуэли, состоявшейся 22 ноября…

Александр Амфитеатров, близкий знакомый Волошина, в посвященном ему очерке «Чудодей» назовет основной чертой его характера «воображательство». «Он был честен, правдив, совершенно неспособен обманывать умышленно, лгать сознательно. Но в нем жила непреодолимая потребность "воображать" -- и, совсем вразрез с его жизнерадостностью, воображать по преимуществу что-нибудь жуткое, сверхъестественное, мистическое. Воображал же он с такой силой и яркостью, что умел убеждать в реальности своих фантазий и иллюзий не только других, но и самого себя, что гораздо труднее».

ЛЮБОВНЫЙ МНОГОУГОЛЬНИК
Так откуда же взялись «грубые выражения», в которых Гумилёв якобы всем рассказывал о большом романе с Лилей?

«Здесь, конечно, не место рассказывать о том, чего сам Гумилёв никогда не желал делать достоянием общества. Но я знаю и утверждаю, что обвинение, брошенное ему, — в произнесении им некоторых неосторожных слов — было ложно: слов этих он не произносил и произнести не мог. Однако из гордости и презрения он молчал, не отрицая обвинения, когда же была устроена очная ставка и он услышал на очной ставке ложь, то он из гордости и презрения подтвердил эту ложь», — эти слова гр. Алексея Толстого, по сути, являются ключом ко всему нашему повествованию.
Отдадим должное объективности «красного графа»: история ссоры и дуэли описана им досконально и беспристрастно, хотя он был секундантом Волошина, да и жил с ним в Питере в одном доме.

Как-то получилось, что наши 95% авторов руководствуются воспоминаниями Волошина и виновницы дуэли Лили-Черубины. Но есть факт, который обычно замалчивается – Дмитриева страдала тяжелыми психическими расстройствами. Они в семье были наследственными.
Неловко беспокоить великие тени. И среди моих друзей есть поклонники Волошина. Однако veritas nihil veretur nisi abscondi, предоставим слово Старому Ворчуну, он же Виталий Киселев:

«Во время приступов Дмитриева настолько теряла память, что совершенно не помнила не только того, что с ней происходило, но часто в совершенно фантастическом виде представляла и свое прошлое, и совсем недавние события. С юности она существовала в некоем фантастическом мире, созданном ее воспаленным воображением и рассказами родных и близких. Она часто оплакивала свою рано умершую дочь Веронику или умершую мать.
Маковского, не подозревавшего о психических болезнях Черубины-Дмитриевой, это обстоятельство потом просто восхитило. Но никакой дочери Вероники никогда не существовало, а ее мать совсем неплохо себя чувствовала. <...>

В марте 1908 г. происходит знаковое событие нашей истории - Дмитриева знакомится с Максом Волошиным и сразу же влюбляется в него. Макс был весьма колоритной фигурой, здоровым мужиком и уже достаточно известным поэтом. Их роман начался практически сразу. <...> Запись о встрече с Дмитриевой в дневнике Волошина помечена 18 апреля 1908 г. [по старому стилю]. Он пишет:
"Некрасивое лицо и сияющие, ясные, неустанно спрашивающие глаза. В комнате несколько человек, но мы говорим, уже понимая, при других и непонятно им".
Но тем же числом Волошин был вынужден в своих заметках отметить, что Дмитриеву постоянно преследуют видения и различные галлюцинации. Вот запись Волошина ее слов:
"Да... галлюцинации. Звуки и видения. Он был сперва черный, потом коричневый... потом белый, и в последний раз я видела сияние вокруг. Да... это радость. Звуки — звон... стеклянный... И голоса... Я целые дни молчу. Потом ночью спрашиваю, и они отвечают...". <...>

Скорее всего, роман между Дмитриевой и Гумилёвым начался в середине апреля [1909 г]. – сразу же после отъезда Волошина в Коктебель. В противном случае, то есть, если бы их роман начался на глазах у Волошина, трудно как-либо разумно объяснить последующие события.
Едва Волошин уехал в Коктебель, как Дмитриева возобновила переписку с ним и заявила о своем желании приехать к нему в Крым. Однако ехать в одиночестве к Волошину Дмитриева не рискнула и стала подговаривать на эту поездку Н. Гумилёва.<...>
Ехать решили в конце мая, а так как незамужняя дама не могла ехать в купе с посторонним мужчиной, то с собой они пригласили Марию Михайловну Звягину, двоюродную сестру М.В. Сабашниковой – бывшей жены Волошина.<...>
30 мая Гумилёв с дамами прибыл в Коктебель, где сразу же понял, что он здесь лишний. Еще бы ему было не понять, ведь Волошин в своем дневнике делает такую запись:
"Первые дни после приезда Толстых, а неделю спустя — Лиля с Гумилёвым — было радостно и беззаботно. Мы с Лилей, встретясь, целовались".
Позднее Волошин эту запись зачеркнул, но ее удалось восстановить.

А. Толстой, бывший свидетелем данных событий, описывает их так:
"Гумилёв с иронией встретил любовную неудачу: в продолжение недели он занимался ловлей тарантулов. Его карманы были набиты пауками, посаженными в спичечные коробки. Он устраивал бои тарантулов. К нему было страшно подойти. Затем он заперся у себя в чердачной комнате дачи и написал замечательную, столь прославленную впоследствии поэму "Капитаны". После этого он выпустил пауков и уехал".
Вот и весь роман Гумилёва с Дмитриевой. Очень бурный! <...>
Хочу сказать, что встречающееся у Волошина и Дмитриевой утверждение о том, что Николай Степанович посвятил Дмитриевой определенные стихи, является ложным. Волошин и Дмитриева сознательно распространяли эту дезинформацию, ее подхватила Цветаева, и пошло поехало. Однако никто не видел того журнала, в котором Гумилёв якобы написал эти стихи, а со временем он и вовсе был объявлен потерянным. Благо время было такое. Но Волошину было необходимо уверить потомков, да и современников, в том, что Гумилёв был влюблен в Дмитриеву и тщетно добивался ее руки.
А вот сам Волошин как раз посвящал стихи своей любовнице! Например, венок сонетов "Corona astralis"».



Далее на сцене появляется молодой немецкий поэт и переводчик Иоганнес фон Гюнтер. Он знакомится с Дмитриевой в квартире Вячеслава Иванова на Таврической улице. Между ними вспыхнет роман, и она сама вскоре раскроет ему тайну Черубины.
«Некоторое время Дмитриева приходила к Гюнтеру почти ежедневно. Она много говорила о себе, о своих стихах, о Черубине. Вскоре Гюнтер понял, что литературное волшебство Черубины создано не только Дмитриевой, а "тут действовало целое поэтическое акционерное общество".
Так Гюнтер стал еще одним человеком, посвященным в тайну Черубины, но в отличие от других у него не было оснований скрывать эту тайну.<...>
В эмиграции Маковский писал свои мемуары, потом переписывался с Гюнтером и получил от него следующие сведения:
"Гюнтер был случайно свидетелем того, как Гумилёв, друживший с ним тогда, действительно грубо оскорбил Дмитриеву, защищая себя от её притязаний выйти замуж за него, Гумилёва, с которым она была в любовной связи... Она пожаловалась Максу... Остальное становится понятным... "».


Вот такой сложился занятный любовный многоугольник.
«В это время Дмитриеву почти одновременно поразили удары судьбы: разоблачение тайны Черубины Кузминым и грубый отказ Гумилёва жениться на ней.<...> Обиженная Лиля Дмитриева побежала искать утешения у Волошина. Но Волошину она несколько иначе изложила события, чем это было в действительности.
А Волошин перепугался, что Гумилёв может отомстить, раскрыв истинное лицо Дмитриевой и предав огласке роль Волошина в поэтической мистификации».


ЧТО БЫЛО ПОСЛЕ ДУЭЛИ
23 ноября в газетах были напечатаны сообщения о дуэли — абсолютно лживые. Каждый из участников дуэли был наказан штрафом по десять рублей (источник).
Через 2 недели Николай Степанович сделал предложение руки и сердца Анне Горенко, и на этот раз удивительно легко получил согласие. 25 апреля 1910 г. они обвенчаются в церкви села Никольская Слободка под Киевом. В качестве подарка невесте была преподнесена «Баллада».

...В моей стране спокойная река,
В полях и рощах много сладкой снеди,
Там аист ловит змей у тростника,
И в полдень, пьяны запахом камеди,
Кувы́ркаются рыжие медведи.
И в юном мире юноша Адам,
Я улыбаюсь птицам и плодам,
И знаю я, что вечером, играя,
Пройдёт Христос-младенец по водам,
Блеснёт сиянье розового рая.

Тебе, подруга, эту песнь отдам,
Я веровал всегда твоим стопам,
Когда вела ты, нежа и карая,
Ты знала всё, ты знала, что и нам
Блеснёт сиянье розового рая.


Через 4 года грудь Гумилёва украсит Георгиевский крест 4-й ст., а еще через год - Георгиевский крест 3-й ст.

Николай Гумилев и Анна Ахматова с сыном Львом

После дуэли Волошин всерьез собирался жениться на Дмитриевой, начал выяснять, как получить развод с супругой, Маргаритой Сабашниковой, с которой давно жил раздельно. Но на Новый 1910 г. он получил от Лили «подарок» – отказ выйти за него замуж. И посвятил ей замечательные строки:

Пурпурный лист на дне бассейна
Сквозит в воде, и день погас...
Я полюбил благоговейно
Текучий мрак печальных глаз.

Твоя душа таит печали
Пурпурных снов и горьких лет.
Ты отошла в глухие дали,-
Мне не идти тебе вослед.

Не преступлю и не нарушу,
Не разомкну условный круг.
К земным огням слепую душу
Не изведу для новых мук.

Мне не дано понять, измерить
Твоей тоски, но не предам -
И буду ждать, и буду верить
Тобой не сказанным словам.


Анна Ахматова до конца своих дней не простит Волошину и Дмитриевой этой истории:
«Лизавета Ивановна Дмитриева все же чего-то не рассчитала. Ей казалось, что дуэль двух поэтов из-за нее сделает ее модной петербургской дамой и обеспечит почетное место в литературных кругах столицы, но и ей почему-то пришлось почти навсегда уехать (она возникла в 1922 г. из Ростова с группой молодежи...). Она написала мне надрывное письмо и пламенные стихи Николаю Степановичу. Из нашей встречи ничего не вышло. Всего этого никто не знает. В Коктебеле болтали и болтают чушь. Очевидно, в то время (09–10 гг.) открывалась какая-то тайная вакансия на женское место в русской поэзии. И Черубина устремилась туда. Дуэль или что-то в ее стихах помешали ей занять это место. Судьба захотела, чтобы оно стало моим.
<...>
Какой, между прочим, вздор, что весь «Аполлон» был влюблен в Черубину: Кто – Кузмин, Зноско-Боровский? И откуда этот образ скромной учительницы – Дмитриева побывала уже в Париже, блистала в Коктебеле, дружила с Марго Сабашниковой, занималась провансальской поэзией, а потом стала теософской богородицей. А вот стихи Анненского, чтобы напечатать ее, Маковский действительно выбросил из первого номера, что и ускорило смерть Иннокентия Федоровича...».


Основные источники:
Алексей Толстой. Николай Гумилёв.
Лукницкая Вера. Николай Гумилёв.
Виталий Киселев (Старый Ворчун) Черубина де Габриак: другая сторона медали или, о чём не написал Макс Волошин.
Черубина де Габриак. Исповедь. М. А. Волошин. Рассказ о Черубине де Габриак.
Александр Амфитеатров. Чудодей.
Анна Александровская. «Так тонко имя Черубины…».

Картина в заголовке поста: Дуэль Онегина и Ленского, худ. Илья Репин. 1899.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 70 comments