Колотун-Бабай (v_murza) wrote,
Колотун-Бабай
v_murza

Category:

Валентин Катаев (28.01.1897—12.04.1986). Поэт. Георгиевский кавалер

К ТРИДЦАТИЛЕТИЮ СО ДНЯ КОНЧИНЫ


От взрыва пахнет жженым хлебом.
Лежу в крови. К земле приник.
Протяжно за далеким гребнем
Несется стоголосый крик.

Несут. И вдалеке от боя
Уж я предчувствую вдали
Тебя, и небо голубое,
И в тихом море корабли.
(РАНЕНИЕ. 1917, Румфронт)

«Опять обстрел. Немец бьет по батарее, словно гвозди вколачивает <…> Ужасное зрелище <…>
Если вам кто-то скажет, что на войне не страшно, не верьте».

Валентин Катаев, из письма с фронта.

Зимою 1915 г. 18-летний Валентин Катаев с аттестатом за шесть классов Пятой одесской гимназии уходит добровольцем на фронт. Он выбирает артиллерию - «там меньше убивают». Вольноопределяющийся Катаев участвует в боях под Сморгонью, «мертвым» городом: он будет разрушен и сожжен, после войны из 16 тыс. жителей сюда вернутся всего 130 человек.

«Батарея стояла на позиции под Сморгонью, слева от той самой знаменитой дороги Минск - Вильно, по которой отступала из России армия Наполеона. Дорога эта хорошо известна по картине Верещагина. На ней изображена лютая зима, полосатый столб и аллея траурных берез. У нас же под Сморгонью в ту пору была весна - конец свежего белорусского мая. С батареи мы видели длинный ряд старинных кутузовских берез, ставших за сто лет гораздо толще и выше. Кое-где порванные и расщепленные неприятельскими снарядами, они радовали чистотой, молодостью зелени», — из очерка «Под Сморгонью».

Через год Катаев произведен в звание прапорщика. В мае 1917 г., после выздоровления от ранения он вновь идет на фронт, в июле был снова тяжело ранен и до ноября пролежал в одесском госпитале. Катаеву был присвоен чин подпоручика, но получить погоны он не успел. Награждён двумя Георгиевскими крестами 4-й и 3-й ст. и Аннинским темляком на шашку «За храбрость». Вместе с наградой получил личное дворянство, не передающееся по наследству. За войну дважды попадал под газовую атаку, получил тяжелое отравление, знаменитая катаевская хрипотца в голосе — его результат.

После излечения Валентин Катаев служил в войсках гетмана П.П. Скоропадского, а с марта 1919 г. – в Белой Добровольческой армии генерала А.И. Деникина, на бронепоезде «Новороссия» командиром 1-ой башни. В начале 1920 г. Катаев заболел сыпным тифом и был эвакуирован в одесский госпиталь. Позже родные забрали его, всё ещё больного тифом, домой.
В том же 1920 г. он был арестован Одесской ЧК вместе с младшим братом Евгением по делу «Врангелевского заговора на маяке». Спасся он чудом: чекист Яков Бельский запомнил выступления Катаева на литературных встречах одесского общества поэтов. Валентин Петрович и его брат осенью 1920 г. были освобождены, остальных заговорщиков расстреляли.

Говорят, что в литературе Катаевых было по меньшей мере три. Ранний – с очаровательными, красочными рассказами. Сочинитель эпохи расцвета «Совписа». Поздний, изобретатель «мовизма» в пику лакировочному «колесику и винтику», а также дивным новым временам. «Открыть окно — что жилы отворить…».

Непросто постичь многоликого Водолея и продраться через его многочисленные обманки. А если попытаться назвать его творчество одним словом, это слово будет — Поэт. Не издавший ни одного сборника стихов, подлинный и большой Поэт. Скристаллизовавшийся на полях сражений Великой войны.

В АПРЕЛЕ

В апреле сумерки тревожны и чутки
Над бледными, цветущими садами,
Летят с ветвей на плечи лепестки,
Шуршит трава чуть слышно под ногами.

С вокзала ль долетит рассеянный свисток,
Пройдет ли человек, собака ли залает,
Малейший шум, малейший ветерок
Меня томит, волнует и пугает.

И к морю я иду. Но моря нет. Залив,
Безветрием зеркальным обесцвечен,
Застыл, под берегом купальни отразив,
И звезды ночь зажгла на синеве, как свечи.

А дома – чай и добровольный плен.
Сонет, написанный в тетрадке накануне.
Певучий Блок. Непонятый Верлен.
Влюбленный Фет. И одинокий Бунин.
(1916)
                * * *

НОЧНОЙ БОЙ

В цепи кричат «ура!». Далеко вправо — бой.
Еловый лес пылает, как солома.
Ночная тишь разбужена пальбой,
Раскатистой, как дальний рокот грома.

Ночной пожар зловещий отблеск льет.
И в шуме боя, четкий и печальный,
Стучит, как швейная машинка, пулемет
И строчит саван погребальный.
(1916, Действующая армия)
                * * *



ПИСЬМО

Зимой по утренней заре
Я шел с твоим письмом в кармане.
По грудь в морозном серебре
Еловый лес стоял в тумане.

Всходило солнце. За бугром
Порозовело небо, стало
Глубоким, чистым, а кругом
Все очарованно молчало.

Я вынимал письмо. С тоской
Смотрел на милый ломкий почерк
И видел лоб холодный твой
И детских губ упрямый очерк.

Твой голос весело звенел
Из каждой строчки светлым звоном,
А край небес как жар горел
За лесом, вьюгой заметенным.

Я шел в каком-то полусне,
В густых сугробах вязли ноги,
И было странно видеть мне
Обозы, кухни на дороге,

Патру́́ли, пушки, лошадей,
Пни, телефонный шнур на елях,
Землянки, возле них людей
В папахах серых и шинелях.

Мне было странно, что война,
Что каждый миг – возможность смерти,
Когда на свете – ты одна
И милый почерк на конверте.

В лесу, среди простых крестов,
Пехота мерно шла рядами,
На острых кончиках штыков
Мигало солнце огоньками.

Над лесом плыл кадильный дым.
В лесу стоял смолистый запах,
И снег был хрупко-голубым
У старых елей в синих лапах.
(1916)
                * * *

ВЕЧЕР

В монастыре звонят к вечерне,
Поют работницы в саду.
И дед с ведром, идя к цистерне,
Перекрестился на ходу.

Вот загремел железной цепью,
Вот капли брызнули в бурьян.
А где-то над закатной степью
Жужжит, как шмель, аэроплан.
(1915)
                * * *

У ОРУДИЯ

Взлетит зеленой звездочкой ракета
И ярким, лунным светом обольет
Блиндаж, землянку, контуры лафета,
Колеса, щит и, тая, - упадет.

Безлюдье. Тишь. Лишь сонные патру́ли
Разбудят ночь внезапною стрельбой,
Да им в ответ две-три шальные пули
Со свистом пролетят над головой.

Стою и думаю о ласковом, о милом,
Покинутом на теплых берегах.
Такая тишь, что кровь, струясь по жилам,
Звенит, поет, как музыка в ушах.

Звенит, поет. И чудится так живо:
Звенят сверчки. Ночь. Звезды. Я один.
Росою налита, благоухает нива.
Прозрачный пар встает со дна лощин,

Я счастлив оттого, что путь идет полями,
И я любим, и в небе Млечный Путь,
И нежно пахнут вашими духами
Моя рука, и волосы, и грудь.
(1916)
                * * *



КАССИОПЕЯ

Коснуться рук твоих не смею,
А ты любима и близка.
В воде, как золотые змеи,
Скользят огни Кассиопеи,
Ночные тают облака.

Коснуться берега не смеет,
Журча, послушная волна.
Как море, сердце пламенеет,
И в сердце ты отражена.
(1918)
                * * *

ПУШКИНУ

Зорю бьют. Из рук моих
Ветхий Данте выпадает.
А.Пушкин


Легко склоняются ресницы,
В сознанье тонет каждый звук,
Мелькают милые страницы, -
И Пушкин падает из рук.

Быть может, и твоя обитель
Тиха была, и дождь стучал,
Когда из рук твоих, учитель,
Бессильно Данте выпадал.

И так же на крылах прохлады
К тебе слетал счастливый сон,
И красным золотом лампады
Был майский сумрак озарен.
(1919)
                * * *

На лотках золотистые груши
Наливаются соком в тени.
Все яснее, все тише, все суше,
Все прозрачней сентябрьские дни.

Слаще лепет желтеющих листьев,
И у нежной, любимой моей
Паутинки волос золотистей,
А глаза все темней, все темней.
(1918)
                * * *

УЛИЧНЫЙ БОЙ

Как будто мяч тугой попал в стекло —
День начался от выстрела тугого.
Взволнованный, не говоря ни слова,
Я вниз сбежал, покуда рассвело.

У лавочки, столпившись тяжело,
Стояли люди, слушая сурово
Холодный свист снаряда судового,
Что с пристани поверх домов несло.

Бежал матрос. Пропел осколка овод.
На мостовой лежал трамвайный провод,
Закрученный петлею, как лассо.

Да жалкая, разбитая игрушка,
У штаба мокла брошенная пушка,
Припав на сломанное колесо.
(1920)
                * * *

КИЕВ

Перестань притворяться, не мучай, не путай, не ври,
Подымаются шторы пудовыми веками Вия.
Я взорвать обещался тебя и твои словари,
И Печерскую лавру, и Днепр, и соборы, и Киев.

Я взорвать обещался. Зарвался, заврался, не смог,
Заблудился в снегах, не осилил проклятую тяжесть,
Но, девчонка, смотри: твой печерский языческий бог
Из пещер на тебя подымается, страшен и кряжист.

Он скрипит сапогами, ореховой палкой грозит,
Шелушится по стенам экземою, струпьями фресок,
Он дойдет до тебя по ручьям, по весенней грязи,
Он коснется костями кисейных твоих занавесок.

Он изгложет тебя, как затворник свою просфору,
Он задушит тебя византийским жгутом винограда,
И раскатится бой
и беда,
и пальба -
по Днепру, -
И на приступ пойдет по мостам ледяная бригада.

Что ты будешь тогда? Разве выдержишь столько потерь,
Разве богу не крикнешь: «Уйди, ты мне милого застишь»?
Ты прорвешься ко мне. Но увидишь закрытую дверь,
Но увидишь окошко - в хромую черемуху настежь.
(1923)
                * * *

МАЯКОВСКИЙ

Синей топора, чугуна угрюмей,
Зарубив "ни-ког-да" на носу и на лбу,
Средних лет человек, в дорогом заграничном костюме,
Вверх лицом утопал, в неестественно мелком гробу.

А до этого за день пришел, вероятно, проститься,
А быть может, и так, посидеть с человеком,
как гость
Он пришел в инфлюэнце, забыв почему-то
побриться,
Палку в угол поставил и шляпу повесил на гвоздь.

Где он был после этого? Кто его знает! Иные
Говорят - отправлял телеграмму, побрился и ногти
остриг.
Но меня па прощанье облапил, целуя впервые,
Уколол бородой и сказал: "До свиданья, старик".

А теперь, энергично побритый, как будто не в омут,
а в гости -
Он тонул и шептал: "Ты придешь, Ты придешь, Ты
придешь" -
И в подошвах его башмаков так неистово виделись
гвозди,

Что - казалось - на дюйм выступали из толстых
подошв.
Он точил их - но тщетно! - наждачными верстами
Ниццы,
Он сбивал их булыжной Москвою - но зря!
И, не выдержав пытки, заплакал в районе Мясницкой,
Прислонясь к фонарю, на котором горела заря.
(1931)


                * * *

КУПАЛЬЩИЦА

В теплом море по колени
Ты стояла в хрупкой пене,
Опасаясь глубины.

Вся – желанье. Вся – движенье.
Вся – в зеркальном отраженье
Набегающей волны.

Помню камень в скользкой тине,
Помню моря очерк синий,
Бег торпедных катеров.

И на коже загорелой —
Нежный-нежный, белый-белый,
Узкий след ручных часов.
(1944)

В заголовке поста: Прапорщик Валентин Катаев. Портрет из журнала «Весь мир». 1916 г.
Иллюстрации:
«На линии огня». Худ. К.С. Петров-Водкин. 1916 г.
«Прощание. Осень 1914 г.». Худ. Дм. Шмарин. 1996 г.
Похороны Владимира Маяковского. Трое в центре: Валентин Катаев, Михаил Булгаков, Юрий Олеша. ОТСЮДА

Источники:
Валентин Катаев на Первой мировой войне. Военно-исторический сайт feldgrau.info

Стихи В. Катаева читаем ЗДЕСЬ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 27 comments