Колотун-Бабай (v_murza) wrote,
Колотун-Бабай
v_murza

Category:

У Сологуба на Разъезжей

ПРОДОЛЖЕНИЕ ПОСТА от 24.02.2013г.



В студеный полдень октября,-
В такой обыденный, но вещий,-
У Сологуба на Разъезжей,
От нетерпения горя
Увидеть стильного эстета,
Я ждал в гостиной. На стене
Лежала женщина в огне
Дождя при солнце. Помню, эта
Картина, вся лучистый зов,
Какую создал Калмаков,
Меня тогда очаровала.
И вдруг, бесшумно, предо мной
Внезапно, как бы из провала,
Возник, весь в сером, небольшой
Проворный старец блестко-лысый
С седою дымчатой каймой
Волос вкруг головы. Взор рысий
Из-под блистающих очков
Впился в меня. Писатель бритый,
Такой насмешливый и сытый,
Был непохож на старичков
Обыкновенных; разве Тютчев
Слегка припомнился на миг…
Меня смущая и измучив
Осмотром острым, дверь старик                       
Раскрыл, ведущую из зала
В свой кабинет, и указала
Мне выхоленная рука
На кресло против старика.


(Игорь Северянин)


На улице Разъезжей вторым от угла с Николаевской (Марата) стоит неприметный пятиэтажный дом № 31 серо-зеленого цвета. Его нет в списке городских достопримечательностей, я не смог найти ни года его постройки, ни имени архитектора. Глядя на него, сложно представить, что это один из последних свидетелей исчезнувших традиций канувшей в небытие страны - домашних салонов, чтения вслух романов и стихов, маскарадов,танцев и многолюдных застолий. И особо то, что он мог попасть в стихи Игоря Северянина.


Федор Сологуб с супругой Анастасией Чеботаревской переехали в квартиру № 4 этого дома с Гродненского переулка летом 1910 г. Большая квартира имела просторный зал для приема гостей. Именно здесь литературный салон Сологуба, один из самых блестящих в Петербурге, достиг апогея своей популярности. О нем сохранилось множество воспоминаний. «В квартире на Разъезжей собирался почти весь тогдашний театральный, художественный и литературный Петербург», - писал К.Эрберг.
Рассказ лучше всего начать с очерка «Салон Сологуба» Игоря Северянина (1927 г.).

Ф.Сологуб и А.Чеботаревская. Конец 1900-х или начало 1910-х гг.

САЛОН СОЛОГУБА
«Когда я познакомился в октябре 1912 года с Сологубом, <...> он жил на Разъезжей улице в бельэтаже, где изредка давал многолюдные вечера, на которых можно было встретить многих видных представителей литературно-театрального Петербурга. Собирались обыкновенно поздно: часам к десяти-одиннадцати и засиживались до четырех-пяти утра. Люди же более близкие, случалось, встречали в столовой, за утренним чаем, и запоздалый зимний рассвет.<...>
Собиравшиеся вполголоса беседовали по гpуппам, хозяин обходил то одну, то другую группу, иногда на мгновение присаживаясь и вставляя, как всегда, значительно несколько незначительных фраз. Затем все как-то само собой стихало, и поэты и актеры по предложению Сологуба читали стихи. Аплодисменты не были приняты, и поэтому после каждой пиесы возникала подчас несколько томительная пауза. Большей частью читал сам Сологуб и я, иногда — Ахматова, Тэффи, Глебова-Судейкина (стихи Сологуба), Вл. Бестужев-Гиппиус и К.Эрберг.<...>
Сологуб читал очень просто, четко и всегда, даже в минуты бодрости, казалось, устало. Я очень любил его колдовской, усмешливый и строгий голос. <...>
Около часа ночи подавался ужин, на много кувертов сервированный, всегда очень нарядный и тонкий. Случалось, прислуживали лакеи из модного ресторана. Пили много вина, воцарялось оживление. Сологуб собственноручно подливал в заостренном разговоре быстро пустующие бокалы. <...>

На интимных вечерах, когда после ужина гости переходили в зал и рассаживались кто на стульях, кто на диване, кто просто на диванных подушках на полу и пили коньяк и всех цветов радуги ликеры, как-то само собою гасло электричество, и зал погружался в темноту, нервно посмеивающуюся, упоенно перешептывающуюся, истомно вздрагивающую, мягко поцелуйную. Сологуб, любивший неслышную обувь, внезапно повертывал выключатель, и вспыхнувший свет заставал каждого в позах, могших возникнуть только без света…
Я должен констатировать, однако, что эти «томные» позы, порою очень непринужденные, нежащиеся и нежные, не выходили все же за грани дозволенного»
.

Надо упомянуть, что именно отсюда, с Разъезжей улицы началась популярность Северянина. Здесь Федор Сологуб представил его литературному миру и благословил на поэтический путь. Успех пришел после выхода сборника «Громокипящий кубок», предисловие к которому было написано Сологубом. Это, по сути, стихотворение в прозе, привожу его текст:

Одно из сладчайших утешений жизни — поэзия свободная, легкий, радостный дар небес. Появление поэта радует, и, когда возникает новый поэт, душа бывает взволнована, как взволнована бывает она приходом весны.

«Люблю грозу в начале мая!»

Люблю стихи Игоря Северянина. Пусть мне говорят, что то или другое неверно с правилами пиитики, раздражает и дразнит, — что мне до этого! Стихи могут быть лучше или хуже, но самое значительное то, чтобы они мне нравились.

Я люблю их за их легкое, улыбчивое, вдохновенное происхождение. Люблю их потому, что они рождены в недрах дерзающей, пламенною волею упоенной души поэта. Он хочет, он дерзает не потому, что он поставил себе литературного задачею хотеть и дерзать, а только потому он хочет и дерзает, что хочет и дерзает. Воля к свободному творчеству составляет ненарочную и неотъемлемую стихию души его, и потому явление его — воистину нечаянная радость в серой мгле северного дня. Стихи его, такие капризные, легкие, сверкающие и звенящие, льются потому, что переполнен громокипящий кубок в легких руках нечаянно наклонившей его ветреной Гебы, небожительницы смеющейся и щедрой. Засмотрелась на Зевесова орла, которого кормила, и льются из кубка вскипающие струи, и смеется резвая, беспечно слушая, как «весенний первый гром как бы резвяся и играя, грохочет в небе голубом».

О, резвая! О, милая! (Февраль 1913 г.)


У коллеги Северянина поэта-футуриста Сергея Боброва было другое мнение: «А Северянина мы всерьез не принимали. Его сделал Федор Сологуб. Есть ведь такое эстетство — наслаждаться плохими стихами. Сологуб взял все эти его брошюрки, их было под тридцать, и прочитал от первой до последней. Отобрал из них, что получше, добавил последние его стихи, и получился „Громокипящий кубок“. А в следующие свои сборники Северянин стал брать все, что Сологуб забраковал, и понятно, что они получались один другого хуже» ( цитата из М.Л.Гаспарова»).

Интересно отметить, что «проворному старцу блестко-лысому» к моменту знакомства с Северянином было 49 лет.

О РАСПОЛОЖЕНИИ И ПЛАНИРОВКЕ КВАРТИРЫ
Квартира № 4 находилась в бельэтаже дома и имела 10 окон на улицу, занимавших весь лицевой фасад, она обходилась съемщикам в 146 руб. в месяц (без стоимости отопления).
«Съезжавшиеся гости, раздевшись в просторной передней, входили во вместительный белый зал, несколько церемонно рассаживаясь на его белых же стульях вдоль стен. В одном из углов зала, ближе к столовой, стоял мягкий шелковый диван и такие же кресла вокруг круглого столика. У двери, ведущей в кабинет хозяина, помещался рояль и близ него кожаная кушетка». (Игорь Северянин).

«Эта квартира Сологуба была, как я говорил, обширна, но холодна. Особенно холодным был «ледник». Так называли они кабинет, помещавшийся как раз над воротами дома. После одной из заграничных поездок Сологуб привез с собою много снимков с картин и скульптуры. Почему-то было там много Лед: Леда Кореджьо, Леда Микель-Анджело, и все эти Леды висели в рамках и без рамок по стенам кабинета. Увидя их, я сказал Сологубу, что теперь я понимаю, почему этот кабинет зовется ледником: уж очень много здесь Лед. — «Где же Ледам и висеть, как не в леднике», — смеясь отвечал Сологуб» (К.Эрберг).

Кабинету Сологуба - «леднику», кажется, принадлежали вот эти окна над воротами дома. Судя по их запущенному внешнему виду, там никто сейчас не живет.


Согласно Северянину, просторный белый зал был смежным с этим кабинетом. То есть, окна бельэтажа, начиная со второго (или третьего?), принадлежали залу. Сейчас он, скорее всего, разделен перегородками на комнаты.
Вход в парадную, где находится кв. № 4, в настоящее время осуществляется со двора дома.


Нумерация квартир изменена, нынешняя № 4 находится на 3-м этаже. Вследствие капремонта и/или последующих перепланировок на 1-м этаже появились разные лавочки. До этого вход, вероятно, осуществлялся с улицы через закрытую шторкой дверь под 4-м окном и вывеской «Шляпки, сумки», находящуюся аккурат напротив нынешнего входа со двора.
В пользу этого говорит и расположение промежуточной площадки парадной лестницы на половине высоты этажа (см.предыдущее фото).

Нынешний вид фасада излишне аскетичен. Возможно, он был ободран при советском капремонте. Сохранились лишь элементы обрамления окон бельэтажа – сандрики и крохотные маскароны в виде женских головок.


Это характерно для архитектуры модерна, но маскароны здесь какого-то непропорционально малого размера. В любом случае по ним легко узнать окна бывшей квартиры Сологуба.
Сохранилась и решетка ворот дома.


НИКОЛАЙ КАЛМАКОВ
«Одну из стен золотила своим солнечным дождем «Даная» Калмакова, и громадное панно по эскизу Судейкина звучало своим тоном», - пишет Северянин.
Без упоминания художника Николая Константиновича Калмакова (1873-1955) вряд ли можно передать ауру салона на Разъезжей. Творчество этого «падшего ангела» русского декаданса окутано мистикой. Его называли «сатанистом», оформленные им спектакли запрещали, но его фантастический талант признавали все и прежде всего коллеги по цеху: Бакст, Судейкин, Бенуа. Галерея его работ представлена здесь.

Калмаков получил признание благодаря театральным работам. Он познакомился с Сологубом и Чеботаревской в феврале 1909 г. во время работы над спектаклем «Ночные пляски» по пьесе Сологуба и стал постоянным гостем его салона.







Экслибрис Ф.Сологуба работы Н.Калмакова


Обложка сборника «Война в русской поэзии» (Пг., 1915 г.)

Сохранились письма Калмакова к Чеботаревской, из них известно, что квартира на Разъезжей предлагалась для организации выставки художника, ему же заказывались костюмы для домашних маскарадов. «Ваш, как Вы просили, я делаю костюм характера вакхического, но без Высочайше утвержденных шкур, листьев и т. п., — а просто прозрачный (из газа) пестрый костюм (пламенный) Малоазийской танцовщицы. Думаю, что он Вам будет к лицу. В руках у Вас должны быть климпаны, то есть небольшие медные тарелочки. К этому костюму также хорошо пойдет маска несколько архаического характера.
Напишите, какие цвета хотел бы иметь Федор Кузьмич. Я, было, думал сделать его костюм из сочетания фиолетового с золотисто-шафранным и серебром, — но лучше будет, если я буду наверное знать, какие цвета хотел бы сам Федор Кузьмич, тем более, что он хотел его вообще иногда носить. По покрою костюм будет довольно практичен и удобен для ношения дома»
.

А это фрагмент из письма с описанием декораций к постановке спектакля: «...в «Мечте Победительнице» Федора Сологуба можно упомянуть об убранстве 1-го акта — без декораций, с черным фоном и обрамляющим его порталом из черных и белых шашек с красными фестонами, свешивающихся на них, черными масками и гирляндами черно-белых лент. 3-й акт — буквально золотая клетка на фоне золотой же парчи. Вообще не забудьте упомянуть о моей любви к наготе и в театре и в картинах. Это очень характерно для меня».
Премьера «Мечты-победительницы» состоялась в Театре «Комедия и драма» 3 февраля 1912 г. Кажется, вот изображение упомянутой выше декорации 3-го акта.

Н.Калмаков. Эскиз театральной декорации

Упоминаемую Северянином картину «Даная» я не нашел ни в одном каталоге работ Калмакова. Скорее всего, она была утрачена в смутные времена.

17 декабря 1910 г. Калмаков в письме Чеботаревской сообщает о готовности помочь с костюмом для очередного Святочного маскарада. Он состоялся в квартире на Разъезжей 3 января 1911 г. и имел большие последствия.

ОБЕЗЬЯНИЙ ХВОСТ
2 января 1911 г., накануне маскарада у Сологубов, в своем доме устраивал костюмированный бал А.Н.Толстой.
Для костюма кого-то из приглашенных он попросил Чеботаревскую одолжить у знакомого врача редкую обезьянью шкуру. Анастасия Николаевна с большим трудом достала желанный предмет и передала его Толстому с предупреждением, что с ним надо обращаться бережно.

Оба маскарада состоялись, причем среди гостей, прибывших 3 января на Разъезжую, был литератор А.М.Ремизов (1877-1957), из-под пиджака которого свисал обезьяний хвост. Так об этом вспоминал К.Эрберг: «Помню артистку Яворскую (Борятинскую) в античном хитоне и расположившегося у ее ног Алексея Н.Толстого, облаченного в какое-то фантастическое одеяние из гардероба хозяйки; помню профессора Ященко в одежде древнего германца, со шкурой через плечо; Ремизова, как-то ухитрившегося сквозь задний разрез пиджака помахивать обезьяньим хвостом».

Ремизов был большим выдумщиком и фантазером. Он придумал некое тайное общество ОБЕЗВЕЛВОЛПА́Л (Обезьянья Великая и Вольная палата) во главе с Царем обезьяньим Асыкой, от имени коего сам раздавал ордена и жалованные грамоты. Хвост имел для него, видимо, сакральное значение, поэтому в порче чужого имущества он и был обвинен первым.
Однако он полностью себя оправдал: оторванный хвост он нашел на балу у Толстого и попросил разрешения его использовать, как деталь костюма на маскараде на следующий день, на что и получил согласие графа. Таким образом, Толстой, сваливший вину за порчу редкой шкуры на Ремизова, был уличен в злостном наговоре на невиновного.

Трагикомический случай разросся до невероятных масштабов и привел к третейскому суду между Сологубами и Ремизовым с одной стороны и А.Н.Толстым с другой. Судьями выступили Г. И.Чулков, А.С.Яценко и А.А.Блок, верховным арбитром - Вяч.Иванов. Сологубы потребовали от литературно-артистического Петербурга прекращения отношений с Толстым, фактически лишив его среды общения.
В итоге скандала Алексей Толстой покинул северную столицу и обосновался в Москве.

«Потом как-то забылась эта обезьянья история, - писал в очерке «Федор Сологуб» Г.Чулков, -. По поводу нее же случился анекдот с Блоком. Однажды он читал у меня стихи. В это же время был у меня Сологуб и Анастасия Николаевна. Блок, в черном сюртуке, стройный и строгий, читал стихи со своей обычной бесстрастной, но несколько торжественной и внушительной интонацией. Вдруг на одной из строф, где поэт сравнивает свою таинственную очаровательницу с кометой, Блок остановился, покраснел и по-детски фыркнул.

Не могу дальше, — пробормотал он, — дальше у меня о хвосте...»
.

О ПОЭТИЧЕСКИХ ТАРИФАХ
Ирина Одоевцева ( «На берегах Невы») передает рассказ Николая Гумилева о том, как он вздумал вместе с Городецким издать некий альманах, и они не без робости отправились к Сологубу просить стихи.

«Сологуб принял их в своем раззолоченном кабинете, в шелковом халате. На письменном столе, среди рукописей, стоял крохотный серый котенок, пушистый клубочек шерсти, еле державшийся на тоненьких лапках, и усердно лакал молоко с блюдца, а Сологуб, нагнувшись над ним, внимательно и восторженно-удивленно наблюдал за ним.
— Нет, посмотрите, как старается! — проговорил Сологуб, кивнув им наскоро. — почти все блюдце вылакал. Ах, ты маленький негодяй. Утопить тебя хотели!
Он осторожно поднял котенка и посадил себе на ладонь. Городецкий слегка погладил котенка по шейке:
— Прелесть. И глазки зеленые, — льстиво восхитился он.
Сологуб отвел руку Городецкого.
— Осторожно, Сергей Митрофанович. Не трогайте. Вы ему спинку сломаете. Ведь у него такие нежные косточки, а у вас грубые пальцы, — и, распахнув халат, Сологуб спрятал котенка на груди. Лицо его приняло умиленное выражение. — Я его вчера на лестнице нашел. Дворничиха четырех котят уже утопила, а этот неизвестно как добрался до ступенек и мяучит, жалуется. Я нагнулся, взял его, а он открыл ротик и стал сосать мой мизинец. Язык у него шершавый, теплый. И так странно вдруг я себя почувствовал. Будто во мне что-то утробное зашевелилось где-то там внутри. Что-то такое влажное, материнское, женское. Нет, даже кошачье. Во всем теле отдалось. Смешно и странно. Я хотел положить котенка на ступеньку и не могу. Жаль мне его. Ведь утопят. Принес его домой. И вот второй день вожусь с ним. Он меня уже узнает, такой шустрый.

Гумилев, начав с похвал котенку: — Да, удивительный котенок, — перешел к делу. Сологуб благосклонно согласился.
— С удовольствием, с большим удовольствием дам. Вот выбирайте любые стихи. — И он протянул Гумилеву красную сафьяновую тетрадь. — Сколько хотите — берите, берите!
Обрадованный Гумилев стал громко читать стихотворение за стихотворением и восхищаться ими.
— Если позволите эти пять. И как мы вам благодарны, Федор Кузьмич. Это такое украшение для нашего альманаха. Как мы вам благодарны...
— Но, к сожалению, — Городецкий откашлялся и продолжал быстро, — к большому нашему сожалению мы можем платить только по семьдесят пять копеек за строчку. Конечно, для вас это не играет роли, но мой долг предупредить...
Лицо Сологуба вдруг снова окаменело.
— В таком случае, — он не спеша, но решительно протянул руку и отнял тетрадь у растерявшегося Гумилева. — Анастасия Николаевна, принесите, там на рояле стихи лежат, — крикнул он в зал.
Дверь отворилась и вошла Анастасия Николаевна — с двумя листками в руке.
— Вот эти могу дать по семьдесят пять. А остальные, извините...
Опешившие Гумилев и Городецкий поспешно откланялись и покинули квартиру Сологуба. Только на лестнице они прочли стихотворения, полученные для альманаха. Я запомнила строфу из первого:

За оградой гасли маки,
Ночь была легка-легка,
Где-то лаяли собаки
Чуя нас издалека.


Второе кончалось загадочной строкой: — «Не поиграть ли нам в серсо?» — не имевшей никакого отношения к содержанию стихотворения и даже ни с чем не рифмовавшейся. Гумилев недоумевая взглянул на Городецкого.
— Что же это значит, Сергей Митрофанович? Объясни пожалуйста.
Но Городецкий безудержно хохотал, держась за перила, чтобы не скатиться с лестницы»
.

Эта история датируется 1911г., соответственно, визит Гумилева и Городецкого был в квартиру на Разъезжей.

ЕСЕНИН И МАЯКОВСКИЙ
Здесь же в салоне Сологуба в конце 1915 -- начале 1916гг. произошла первая встреча Владимира Маяковского с Сергеем Есениным. В.В.Каменский вспоминал ( источник цитаты):

«Однажды на званом ужине у Федора Сологуба, после выступления Маяковского, хозяин попросил прочитать свои стихи белокурого паренька, приехавшего будто бы только сейчас из деревни.
И вот на середину зала вышел деревенский кудрявый парень, похожий на нестеровского пастушка, в смазных сапогах, в расшитой узорами рубахе, с пунцовым поясом.
Это был Сергей Есенин.
Слегка нараспев, крестьянским, избяным голосом он прочитал несколько маленьких стихотворений о полях, о березках.
Прочитал хорошо, скромно улыбаясь.
А когда стали просить еще, заявил:
-- Где уж нам, деревенским, схватываться с городскими Маяковскими. У них и одежда, и щиблеты модные, и голос трубный, а мы ведь тихенькие, смиренные.
-- Да ты не ломайся, парень, -- пробасил Маяковский, -- не ломайся, миленок, тогда и у тебя будут модные щиблеты, помада в кармане и галстук с аршин»
.

В статье «Как делать стихи?» (1926 г.) Маяковский изложит этот же эпизод несколько по-другому:

«В первый раз я его <Есенина> встретил в лаптях и в рубахе с какими-то вышивками крестиками. Это было в одной из хороших ленинградских <так!> квартир. Зная, с каким удовольствием настоящий, а не декоративный мужик меняет свое одеяние на штиблеты и пиджак, я Есенину не поверил. Он мне показался опереточным, бутафорским. Тем более, что он писал нравящиеся стихи и, очевидно, рубли на сапоги нашлись бы.

Как человек, уже в свое время относивший и отставивший желтую кофту, я деловито осведомился относительно одёжи:
— Это что же, для рекламы?
Есенин отвечал мне голосом таким, каким заговорило бы, должно быть, ожившее лампадное масло.
Что-то вроде:
— Мы деревенские, мы этого вашего не понимаем... мы уж как-нибудь... по-нашему... в исконной, посконной...
Его очень способные и очень деревенские стихи нам, футуристам, конечно, были враждебны.
Но малый он был как будто смешной и милый.
Уходя, я сказал ему на всякий случай:

— Пари держу, что вы все эти лапти да петушки-гребешки бросите!

Есенин возражал с убежденной горячностью. Его увлек в сторону Клюев, как мамаша, которая увлекает развращаемую дочку, когда боится, что у самой дочки не хватит сил и желания противиться»
.

В ноябре 1916 г. Сологубы оставили эту большую и холодную квартиру и переехали в дом № 44 на 9-й линии В.О.

Холодный ветерок осеннего рассвета
Повеял на меня щемящею тоской.
Я в ранний час один на улице пустой.
В уме смятение, вопросы без ответа.

О, если бы душа была во мне согрета
Надеждой на ответ, могучей жаждой света!
Нет и желанья знать загадки роковой
Угрюмый смысл, почти разгаданный судьбой.

«Текут события без цели и без смысла, —
Давно я так решил в озлобленном уме, —
Разъединенья ночь над весями повисла,

Бредём невесть куда, в немой и злобной тьме,
И тьмы не озарят науки строгой числа,
Ни звучные хвалы в торжественном псалме».
(Ф.Сологуб, 1917 г.)

Если вы будете на Разъезжей, остановитесь возле дома № 31. Вряд ли здесь появится мемориальная доска, да и сам этот невзрачный дом, скорее всего, в свое время снесут ради очередной стекляшки.
Вот далеко не полный список тех, кто посещал квартиру в бельэтаже с окнами на Разъезжую: Бальмонт, Блок, Брюсов, Н.Гумилев, Северянин, Леонид Андреев, Максим Горький, Николай Рерих, З.Н.Гиппиус и Д.С.Мережковский, Анна Ахматова, М.А.Кузмин, А.Н.Толстой, Н.Н.Евреинов, В.Э.Мейерхольд, А.С.Лурье, Н.А.Тэффи, Э.Озаровский, Тиняков (Одинокий), Н.Калмаков, Р. В.Иванов-Разумник, П.Н.Милюков, Георгий Иванов, С.Городецкий, Н.Клюев, Есенин, Маяковский.

Окончание следует.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 24 comments